![]() КАТЕГОРИИ: Архитектура-(3434)Астрономия-(809)Биология-(7483)Биотехнологии-(1457)Военное дело-(14632)Высокие технологии-(1363)География-(913)Геология-(1438)Государство-(451)Демография-(1065)Дом-(47672)Журналистика и СМИ-(912)Изобретательство-(14524)Иностранные языки-(4268)Информатика-(17799)Искусство-(1338)История-(13644)Компьютеры-(11121)Косметика-(55)Кулинария-(373)Культура-(8427)Лингвистика-(374)Литература-(1642)Маркетинг-(23702)Математика-(16968)Машиностроение-(1700)Медицина-(12668)Менеджмент-(24684)Механика-(15423)Науковедение-(506)Образование-(11852)Охрана труда-(3308)Педагогика-(5571)Полиграфия-(1312)Политика-(7869)Право-(5454)Приборостроение-(1369)Программирование-(2801)Производство-(97182)Промышленность-(8706)Психология-(18388)Религия-(3217)Связь-(10668)Сельское хозяйство-(299)Социология-(6455)Спорт-(42831)Строительство-(4793)Торговля-(5050)Транспорт-(2929)Туризм-(1568)Физика-(3942)Философия-(17015)Финансы-(26596)Химия-(22929)Экология-(12095)Экономика-(9961)Электроника-(8441)Электротехника-(4623)Энергетика-(12629)Юриспруденция-(1492)Ядерная техника-(1748) |
Грехопадение 5 страница
У Макферсонов дело поставлено настолько лучше, чем у Хэмлинов, что вскоре, похоже, никто и не помнит о старомодном взорванном магазинчике. Помнят только оставшиеся тут жить члены семейства Хэмлин и Лейвоу. Доун не в состоянии даже проходить мимо нового магазина и категорически отказывается делать там покупки, Швед же, наоборот, почитает долгом каждое воскресенье зайти утром в кафе и — кто бы что ни думал — прочитать там за чашкой кофе газету. Эту воскресную газету он покупает тоже здесь. И марки. Он вполне мог брать их в своем офисе и отправлять всю семейную корреспонденцию в Ньюарке. Но он предпочитает пользоваться услугами почтового окошка Макферсонов и не уходит оттуда, не обменявшись мнениями о погоде с молоденькой Бет Макферсон, как в свое время — с Мэри Хэмлин, женой Расса. Такова внешняя жизнь. И он прикладывает все усилия, чтобы она ни на йоту не отличалась от прежней. Но теперь параллельно идет жизнь внутренняя, тяжкая внутренняя жизнь, полная мучительных навязчивых идей, задавленных порывов, фантастических ожиданий, страшных видений, воображаемых разговоров, безответных вопросов. Ночь за ночью бессонница и самобичевание. Безмерное одиночество. Неутолимые угрызения совести — за все, даже за тот поцелуй, когда ей было одиннадцать, а ему тридцать шесть и они, не переодевшись после купания, возвращались домой в машине с пляжа. Он ли был причиной? Могла ли у этого быть причина? Но должна же была быть! Поцелуй меня так, как ты ц-ц-целуешь м-м-маму. А каждый день можно только одно: с максимальным достоинством притворяться, что живешь, как обычно, и с абсолютным бесстыдством играть роль человека без страха и упрека. Дорогой мистер Лейвоу!
Мерри работает в лечебнице для домашних животных, расположенной на Нью-Джерси-Рэйлроуд-авеню, район Айронбаунд, Ньюарк. Адрес: 115, Н.-Дж. — Рэйлроуд-авеню, в пяти минутах от Пенсильванского вокзала. Ходит туда каждый день. Если подождете, увидите, как она выйдет с работы, чтоб идти домой, — сразу же после четырех. Она не знает, что я пишу Вам. Сама я сломалась, и у меня больше нет сил. Я собираюсь уехать, но не могу оставить ее совсем одну. Передаю ее Вам. Но предупреждаю: если Вы скажете, кто помог разыскать ее, то причините ей большое зло. У нее необыкновенная сила духа. Она заставила меня на все взглянуть по-новому. Я оказалась во всем этом, потому что никогда не умела сопротивляться ее воле. Объяснить все в подробностях невозможно. Поверьте на слово: все, что я делала и говорила, я делала и говорила по приказу Мерри. Она обладает силой, которая подчиняет себе всех и все. Мы с Вами были в равном положении. Наврала ей я только однажды. По поводу отеля. Если бы я сказала, что Вы отказались лечь со мной в постель, она никогда не взяла бы денег и снова начала побираться на улицах. Я ни за что не сумела бы так издеваться над Вами, если б меня не поддерживала любовь к Мерри. Вам это покажется бредом. Но я говорю правду. Ваша дочь — святая. Видя ее страдания, невозможно не подчиниться их божественной власти. Вам не представить себе, каким ничтожеством я была до встречи с Мерри. Она вела меня к нирване. Но больше мне не вытерпеть. Если понадобится упомянуть мое имя, говорите обо мне только как о мучительнице, какой я для Вас и была. Если хотите, чтобы Мерри выжила, об этом письме — ни слова. Когда поедете туда, примите все меры предосторожности. Встреча с агентами ФБР для нее смертельна. Зовут ее теперь Мэри Штольц. Смиритесь с ее судьбой. Мы можем только стоять поодаль и наблюдать за ее святым страданием. Ее ученица, известная Вам под именем Рита Коэн.
Возможность «непредвиденного обстоятельства» преследовала его постоянно. Скрытое от глаз, «непредвиденное обстоятельство» сопровождало его всегда, пряталось сразу за внешним слоем вещей и было готово взорваться в любую минуту. Все, решительно все имело свою оборотную сторону, называемую «непредвиденное обстоятельство». Он успел распрощаться со всем, потом воссоздать все заново, и теперь, когда жизнь, казалось, вновь обретала контролируемые формы, его подстрекали вновь от всего отрешиться. А ведь если это случится, то непредвиденные обстоятельства станут единственными обстоятельствами его жизни… Обстоятельства, обстоятельства — но как еще это назвать? Не могут они всю жизнь быть заложниками обстоятельств! Такого письма он ждал целых пять лет, ждал — и оно должно было прийти. Каждую ночь, лежа в постели, он молил Бога, чтобы настало утро — и оно пришло. Но потом, когда наступил этот удивительный переломный 1973 год, и с Доун произошло чудо, и она уже несколько месяцев всю себя отдавала мыслям о проектировании нового дома, известия, которые можно получить, распечатав письмо, или услышать, ответив на телефонный звонок, стали, наоборот, страшить. Как можно было допустить в жизнь непредвиденные обстоятельства, теперь, когда благодаря Доун ощущение немыслимости случившегося навсегда изгнано из их жизни? Борьба за возвращение жены к полноценности ее личности напоминала пятилетнюю борьбу со штормом. Любые ее желания выполнялись. Все, все, лишь бы спасти ее от вцепившегося ей в горло ужаса. Наконец жизнь опять обрела приемлемые формы. Так разорви это письмо и выброси его. Сделай вид, что оно и не приходило. Две госпитализации Доун в клинику возле Принстона по поводу депрессии с суицидным синдромом заставили его думать, что урон, нанесенный психике, непоправим и отныне она сможет жить только под контролем психиатров, на седативах и антидепрессантах — то выходя из больницы, то опять возвращаясь туда, а он до конца своих дней обречен быть регулярным посетителем лечебниц. Ему представлялось, что раз-два в год он снова и снова будет сидеть возле ее постели, в комнате, где у дверей нет дверных ручек. На столике будут присланные им цветы, а на подоконнике — горшки с вьющимися растениями, которые дома стояли у нее в кабинете, уход за которыми, он надеется, сможет ее развлечь. На прикроватной тумбочке фотографии в рамках: он сам, Мерри, родители Доун, брат. Он сидит на краю постели и держит ее за руку, а она — в джинсах и свободном свитере с высоким воротом — опирается на подоткнутые под спину подушки и плачет. «Мне страшно, Сеймур. Мне все время страшно». Он терпеливо сидит рядом, а когда она начинает дрожать, объясняет, что надо дышать поглубже, медленно делать вдох, потом выдох и думать о каком-нибудь уголке земли, который кажется ей самым лучшим на свете, чувствовать себя там, в этом самом спокойном и безопасном месте — на пляже в тропиках, среди прекрасных гор, на тех лужайках, где играла в детстве… Все это он проделывает даже в тех случаях, когда дрожь — результат направленной против него обвинительной речи. Обхватывая себя руками и как бы пытаясь согреться, она вся пряталась в свитер — подтягивала его под себя, прятала в него скрещенные по-турецки ноги и ступни, топила в воротнике подбородок и сидела так, словно укрывшись в палатке. Иногда проводила в этом положении все время его визита. «А знаешь, когда я в последний раз была в Принстоне? Я-то все помню. Была там по приглашению губернатора. В его особняке. Здесь, в Принстоне, в его особняке. Обедала в губернаторском особняке. Мне было двадцать два — вечернее платье, и зуб на зуб не попадает от страха. Его шофер заехал за мной в Элизабет, и я, в своей короне, танцевала с губернатором Нью-Джерси. Так как же это случилось? Как получилось, что я оказалась здесь? Виноват — ты. Не отходил от меня ни на шаг. Хотел заполучить меня. Хотел жениться! А я хотела стать учительницей. Вот чего я хотела! Работа у меня была бы. Она ждала меня. Учить детишек музыке, как это принято было в Элизабет, и не якшаться с парнями — ничего больше мне не надо было. Я никогда не хотела стать „Мисс Америка“. Я никогда не хотела замуж. Но ты не давал мне вздохнуть, глаз с меня не спускал! Я хотела всего лишь получить диплом в колледже и работать. Зачем я уехала из Элизабет? Надо было остаться там навсегда. Знаешь, чем стал для меня титул „Мисс Нью-Джерси“? Он разрушил мне жизнь. Мне нужна была только стипендия для Дэнни. Чтобы он поступил в колледж, и папе не нужно было платить. Если б у папы не случился этот инфаркт, я никогда не участвовала бы в конкурсе на „Мисс округ“. Зачем он мне? Я просто хотела выиграть деньги, чтобы Дэнни поехал в колледж, а у папы не было бы необходимости платить. Я вышла на конкурс не потому, что хотела, чтобы на меня пялились, а потому, что хотела помочь семье. Но потом появился ты. Ты! Эти руки! Плечи! Нависал надо мной со своей проклятой челюстью. Самец, от которого не избавиться! Не давал шагу пройти. Куда бы я ни повернулась, всюду торчал мой дружок, слюни пускал от восторга, что я королева красоты. Вел себя как школяр! Мечтал, чтоб я стала принцессой?. И смотри, к чему это привело. Я в дурдоме. Принцесса — в дурдоме».
Год за годом она будет изумляться, как это произошло, и во всем обвинять его, а он будет носить ей ее любимые кушанья, фрукты, конфеты, пирожные, надеясь, что она согласится съесть что-нибудь кроме хлеба с водой, и журналы, надеясь что она сможет сосредоточиться и почитать хотя бы полчаса в день, и одежду, чтобы она могла гулять в саду клиники, приспосабливаясь к погоде и сменяющим друг друга сезонам. Каждый день в девять вечера он будет складывать все принесенное в ее шкафчик, обнимать ее, целовать на прощание, еще раз обнимать и говорить, что завтра, после работы, он снова приедет, а потом ехать час в темноте до Олд-Римрока, вспоминая, как исказилось ее лицо, когда за пятнадцать минут до конца впускного времени нянечка осторожно просунула голову в дверь и мягко напомнила мистеру Лейвоу, что пора уже собираться и уходить. На следующий вечер она снова будет полыхать злобой. Говорить, что он сбил ее с пути. Он и конкурс на звание «Мисс Америка» не дали ей осуществить свои планы. Речь ее будет бесконечна, и ее будет не остановить. Да он и пытаться не будет. Разве все, что она говорит, имеет какое-то отношение к ее страданиям? Любому ясно, что сломившие ее обстоятельства тяжелы сами по себе, а все, что она говорит, никак с ними не связано. Во время первого ее пребывания в клинике он просто слушал и кивал, и, хотя странно было слышать, как она злобно проклинает события, которые в свое время, он был уверен, доставили ей массу удовольствия, казалось порой, что, может быть, для нее лучше связывать свои нынешние проблемы с тем, что она переживала в 1949 году, чем с тем, что выпало ей на долю в 1968-м. «Тебе надо бы стать „Мисс Америка“». Это была нелепость. Почему, собственно, я должна была стать «Мисс Америка»? Я сидела за кассой в бакалейном магазине — зимой после уроков и летом во время каникул, и люди подходили к моей кассе и говорили: «Тебе надо бы стать „Мисс Америка“». Это меня бесило. Разговоры о том, что моя внешность обязывает меня что-то там делать, просто бесили. Но что было делать, когда комитет по организации конкурса на «Мисс округ» прислал мне приглашение на чашку чая? Я была еще девочкой. Мне показалось, что это шанс сшибить сколько-то денег и помочь папе не работать на износ. Поэтому я заполнила их анкету и пошла к ним, а когда остальные девушки разошлись, эта их деятельница обняла меня за талию и громко сказала всем: «Познакомьтесь. Перед вами будущая „Мисс Америка“. — „Какие глупости! — подумала я тогда. — И зачем это люди без конца повторяют такую чушь?“ А когда я выиграла конкурс на „Мисс округ“, все уже говорили: „Что ж, теперь мы увидим вас в Атлантик-Сити“. Люди, которые понимали толк в этом деле, говорили, что я непременно выиграю, и мне уже некуда было деться, я не могла идти на попятный. Дороги назад уже не было. Всю первую страницу „Элизабет джорнал“ посвятили моей победе. Я была в ужасе. Да-да, именно так. Я ведь надеялась, что все пройдет незаметно, и я просто тихонько получу свои деньги. Повторяю: я была девочкой. И я была абсолютно уверена, что уж „Мисс Нью-Джерси“ я наверняка не стану. Вокруг меня было море хорошеньких девушек, и все они знали, как себя подавать, а я ничего не знала. Они умели накручивать волосы и наклеивать искусственные ресницы, а я освоилась с бигуди, только когда полгода в звании „Мисс Нью-Джерси“ были уже позади. „Господи, — думала я, — ну и косметика же у них! А какие роскошные платья!“ У меня было только одно платье, которое я надевала на школьные вечеринки, да еще кое-что взятое напрокат; казалось, думать о победе невозможно. Я была замкнутой, скованной. Но опять победила! И они принялись учить меня: и как сидеть, и как стоять, и даже как слушать. Отправили меня в модельное агентство, где меня выучили правильно ходить. Видите ли, им не нравилось, как я хожу. А мне наплевать было, как я хожу! Я ходила — и для меня этого было вполне достаточно. Моя походка не помешала мне стать „Мисс Нью-Джерси“, так? А если она помешает мне стать „Мисс Америка“, то к черту „Мисс Америка“. Они хотели, чтобы я скользила. А мне нравилось просто ходить. Не размахивайте руками, но и не прижимайте их к бокам — и куча еще мелких штучек, от которых я леденела и чуть ли вообще не теряла способность двигаться. Ступайте не на пятки, а на носки — вот через что мне пришлось проходить. Если бы только избавиться от всего этого! Как можно вынырнуть из этого? Оставьте меня в покое. Вы все, оставьте меня в покое. Ведь я ничего, ничего этого не хотела. Теперь понимаешь, почему я пошла за тебя? Теперь понимаешь? Причина была одна: я хотела чего-то нормального. Если бы ничего этого не было! Ничего! Подняли меня на пьедестал, хотя я не просила об этом, а потом сбросили вниз, так резко, что искры из глаз посыпались. А я ведь этого не добивалась. Я была совершенно не такой, как все эти девицы. Я их ненавидела, и они тоже меня ненавидели. Высоченные, длинноногие. Способностей ноль. Но все щебетуньи. А я серьезно занималась музыкой. И хотела лишь одного: чтобы меня оставили в покое и не водружали мне на макушку эту чертову сумасшедше-сверкающую корону. Ничего этого я не хотела. Ничего. Никогда!» Ему помогало то, что однажды, возвращаясь домой после очередного свидания с нею, он вдруг ясно вспомнил, какой она была тогда на самом деле и насколько тот облик не совпадал с портретом, создаваемым ею сейчас в обвинительных монологах. Всю сентябрьскую неделю 1949 года, предшествовавшую параду претенденток на звание «Мисс Америка», она каждый вечер звонила ему в Ньюарк из отеля «Деннис» с подробным отчетом обо всем, через что она, претендентка на это звание, прошла за день, и в ее голосе звучал восторг причастности к происходящему. Жизнь неожиданно превратилась в сказку, и эта сказка казалась сотворенной специально для Доун Дуайр. Это неожиданно новая и такая несвойственная ей тональность невольно вызывала опасение, согласится ли она снова, после такой недели, довольствоваться Сеймуром Лейвоу. А если она победит? Какие у него могут быть шансы на фоне толп мужчин, поставивших себе целью жениться на «Мисс Америка»? С ней захотят общаться актеры. С ней захотят общаться миллионеры. Все они устремятся к ней — и открывшаяся перед ней новая жизнь приведет к появлению новых блистательных поклонников, которые в конце концов вытеснят его окончательно. И все-таки он, постоянный поклонник, был предельно возбужден перспективой ее возможной победы, и чем реальнее она делалась, тем больше у него появлялось причин краснеть и потеть от волнения. Междугородные разговоры длились по часу — она была слишком возбуждена, чтобы заснуть, хотя проводила на людях весь день, начиная с завтрака в ресторане, вдвоем за столиком со своей патронессой: дородная местная дама сидела в крохотной шляпке, а Доун — с приколотой к жакету лентой «Мисс Нью-Джерси» и в белых перчатках тончайшей кожи, невероятно дорогих перчатках, подаренных фабрикой «Ньюарк-Мэйд», где Швед как раз приступил к обучению, необходимому, чтобы впоследствии взять дело в свои руки. На всех девушках были такие же перчатки из кожи козленка, застегивающиеся на четыре пуговки и закрывающие запястье. Доун, единственная из всех, получила их даром вместе с еще одной парой черных, театральных — вечерняя модель «Ньюарк-Мэйд»: перчатки из кожи козленка на шестнадцати пуговицах (которые в магазине «Сакс» стоили бы целое состояние), выкроенные вручную одним из лучших мастеров, выходцев из Италии или Франции; и наконец, с третьей парой — матерчатыми вечерними перчатками выше локтя, составляющими ансамбль с ее вечерним платьем. Швед попросил ее прислать ярд той ткани, из которой будет сшито платье, и один из друзей семьи, специализирующийся на производстве матерчатых перчаток, в знак уважения к фирме «Ньюарк-Мэйд» бесплатно сшил их для Доун. Три раза в день, сидя напротив своих патронесс в маленьких шляпках, красивые, очаровательно причесанные девушки, в прелестных платьях и перчатках на четырех пуговках, пытались улучить момент, чтобы поесть, отщипнув хоть кусочек от каждого принесенного блюда, используя паузы между раздачей автографов людям, подходившим поглазеть на них и сообщить, откуда они приехали. Поскольку Доун была «Мисс Нью-Джерси» и происходило все тоже в Нью-Джерси, ее популярность была значительно выше, чем популярность остальных претенденток, и, значит, она должна была всем сказать что-то приятное, и улыбнуться, и дать автограф, и все-таки умудриться немного поесть. «Это моя работа, — объясняла она по телефону Шведу, — именно ради этого они бесплатно селят нас в отеле». Когда она приехала в Атлантик-Сити, ее сразу же на вокзале усадили в маленькую машину с откидным верхом («нэш-рамблер»), на которой было указано ее имя и представляемый ею штат; здесь же, в машине, сидела уже и дама-патронесса. Патронесса, доставшаяся Доун, была женой местного дилера по недвижимости и неуклонно сопровождала ее всюду, куда бы она ни отправлялась. Они вместе садились в автомобиль и вместе из него выходили. «Она все время рядом, Сеймур, — жаловалась Доун. — Мужчин, кроме судей, я просто не вижу. С ними запрещено даже разговаривать. Сюда приехали бойфренды некоторых девушек. Среди них даже официальные женихи. Но что толку? Встречаться с ними нельзя. Тут есть книга правил, такая толстенная, что до конца не осилишь. „Никаким представителям мужского пола не разрешается разговаривать с конкурсантками иначе чем в присутствии патронессы. Конкурсанткам категорически запрещено входить в коктейль-холл и употреблять любые горячительные напитки…“ — „Ох-ха-ха“ — смеялся Швед. „Сеймур, я ведь не закончила, тут бесконечный список. Например, „никто не имеет права брать у конкурсантки интервью иначе чем в присутствии защищающей ее интересы патронессы…““» Не только Доун, но и все девушки получили маленькие «нэш-рамблеры», но только на время. Оставят машину только «Мисс Америка». Именно в ней она будет объезжать футбольное поле, приветствуя толпы болельщиков перед началом наиболее интересных студенческих состязаний. «Рамблер» использовался для мероприятий конкурса, так как «Американ моторе» был одним из его спонсоров. У себя в комнате она нашла коробку конфеток «Фрэлинджер ориджинал» и букет роз; эти подарки были подношением отеля всем конкурсанткам, но розы Доун так и не раскрылись, а комнаты, предоставленные девушкам — во всяком случае всем, кто жил в том же, что и Доун, отеле, — были тесными, некрасивыми и выходящими на задний двор. Однако сам отель, как возбужденно объясняла Доун, находился на углу набережной и Мичиган-авеню и был из тех, шикарных, где около пяти часов ежедневно подают чай с крошечными бутербродами, а оплачивающие свое проживание постояльцы играют на лужайке в крокет и по праву занимают просторные, великолепно обставленные комнаты с видом на океан. Каждый вечер она без сил возвращалась в свою оклеенную выцветшими обоями уродливую каморку, проверяла, не распустились ли розы, и звонила Шведу, чтобы ответить на его вопросы о своих шансах. Она была среди четырех-пяти девушек, чьи фотографии все время мелькали в газетах, и, считалось, победа будет за одной из них — организаторы, представлявшие Нью-Джерси, были уверены, что победа достанется их кандидатке, и в особенности укрепились в этом мнении, когда ее фотографии начали появляться в газетах каждое утро. «Ужасно не хочется подвести их», — говорила она. «Ты и не подведешь. Ты победишь», — отвечал он. «Нет, победит девчонка из Техаса. Я знаю это. Она такая хорошенькая. Личико круглое. Ямочки на щеках. Не красавица, но очень, очень мила. И потрясающая фигура. Я ужасно боюсь ее. Она из какого-то захолустного городка, отплясывает чечетку — и победит». — «Ее фотографии в тех же газетах, что и твои?» — «Всегда. Она всегда входит в четверку-пятерку. Я вхожу в нее, потому что все происходит в Атлантик-Сити, а я „Мисс Нью-Джерси“, и гуляющие по набережной заходятся от восторга при виде ленты; „Мисс Нью-Джерси“ приветствуют так каждый год, но она никогда не оказывается победительницей. А фотографии „Мисс Техас“ означают, что она выиграет». Одним из десяти судей был Эрл Уилсон, знаменитый колумнист газетного синдиката. Он, как говорили, услышав, что Доун — жительница Элизабета, сказал во время парада на воде, в котором Доун принимала участие, проплывая на яхте вместе с еще двумя девушками из своего отеля, что дружит с Джо Брофи, давно уже занимающим пост мэра Элизабета. Эрл Уилсон сказал это человеку, который потом передал это другому человеку, а тот сообщил патронессе Доун. Эрл Уилсон — старый друг Джо Брофи — вот и все, что сказал или был вправе сказать на публике Эрл Уилсон, но патронесса Доун уверена, что он сказал это, потому что увидел Доун, проплывающую на яхте в вечернем платье, и принял решение голосовать за нее. «О'кэй, — сказал Швед, — один наш, дело за девятью остальными. Ты движешься к цели, моя мисс Америка». Со своей патронессой она говорила только о том, кто может стать опаснейшей конкуренткой, и, похоже, все девушки вели точно такие же разговоры со своими патронессами, и об этом же они разговаривали по телефону, звоня домой, хотя, общаясь между собой, старательно изображали дружелюбие. Особенно опасны южанки, говорила Доун. «О, вы прелесть, и волосы у вас прелесть…» Этот культ волос поначалу был странен для такой безыскусной простушки, как Доун. Слушая разговоры девушек, можно было предположить, что волосы — основа всех жизненных благ, и твой успех не в руках судьбы, а в искусстве укладки. Сопровождаемые патронессами, они побывали на Стальном пирсе, где состоялся рыбный ужин в знаменитом ресторане морепродуктов капитана Старна и посещение бара на яхте, назавтра ужинали в Бифштекс-холле Джека Гишарда, а на третье утро фотографировались все вместе на фоне Дворца согласия, и один из официальных членов комитета заявил, что этот снимок станет реликвией, которую они пронесут через всю жизнь, что дружба, которая сейчас у них завязалась, сохранится до конца дней и что, когда придет время, они назовут своих дочерей именами друг друга, — но пока, глядя на появившуюся в утренней газете фотографию, каждая девушка воскликнула, обращаясь к своей патронессе: «О господи, мне не на что надеяться! Господи, вероятно, победит вот эта». Всю эту неделю каждый день шли репетиции, а каждый вечер — открытые показы. Год за годом люди стекались в Атлантик-Сити специально, чтобы следить за конкурсом на звание «Мисс Америка», покупали билеты на эти шоу и, сидя в вечерних туалетах, смотрели на девушек, поодиночке демонстрирующих на сцене свои таланты, а потом вместе исполняющих в костюмах разные музыкальные номера. Другая умеющая играть на рояле конкурсантка исполнила «Лунный свет», а Доун досталось пошловатое «Пока не рухнул мир» — необычайно популярная в то время танцевальная аранжировка шопеновского полонеза. «Ты понимаешь, я в шоу-бизнесе. Целый день на ногах, ни минуты свободного времени. Поскольку штат Нью-Джерси выступает как организатор, все внимание непрерывно на мне. И я не хочу подвести. Я правда не хочу; мне это не перенести…» — «Ты и не подведешь, Доуни. За тебя Эрл Уилсон, а он самый главный из судей. Все будет в порядке. Я это чувствую. Я знаю. Ты победишь». Но он ошибся. Победила «Мисс Аризона». Доун даже не вошла в десятку лучших. В те годы во время церемонии оглашения имени победительницы все девушки сидели в глубине сцены. Столики стояли на фоне рядов зеркал, выстроенные по алфавиту названий штатов, так что при объявлении Доун была в самом центре и должна была улыбаться, хлопать в такт музыке и аплодировать как сумасшедшая тому, что она проиграла, и, мало того, должна была еще устремиться вперед и бодро маршировать по кругу вместе со всеми остальными проигравшими, распевая под оркестр Боба Рассела тогдашний гимн «Мисс Америка»: «Все цветы, на лугах и в прериях… дружно приветствуют „Мисс Америка“…», в то время как сама та изящная темноволосая крошка Джеки Мерсер из Аризоны, выигравшая конкурс купальников, но никогда не вызывавшая опасений Доун как возможная победительница, улыбалась, стоя напротив гремящего от приветствий зала Дворца согласия. Потом, на прощальном балу, отмечавшем для Доун ее сокрушительное поражение, она была все-таки не в таком глубоком отчаянии, как большинство других девушек. То самое, что представители от Нью-Джерси внушали ей, представители других штатов внушали своим претенденткам. «Ты добьешься. Ты станешь „Мисс Америка“». И поэтому бал, рассказывала она Шведу, представлял собой очень грустное зрелище. «Нужно все время улыбаться и улыбаться, а это ужасно, — говорила она ему. — Пригласили служащих береговой охраны или что-то в этом роде из Аннаполиса. У них потрясающая белая форма с нашивками и шнурами. Очевидно, решили, что они будут подходящими партнерами для танцев. И они танцевали с железными лицами. А потом вечер закончился, и настала пора возвращаться домой». И все-таки еще несколько месяцев она оставалась под наркотически сильным впечатлением от этой эскапады. Даже и продолжая исполнять обязанности «Мисс Нью-Джерси», разрезая ленточки и приветствуя публику на открытии универмага или автосалона, она часто вслух задавалась вопросом, придется ли снова изведать что-то столь же непредсказуемое и волнующее, как та неделя в Атлантик-Сити. Возле ее кровати хранился календарь конкурса на звание «Мисс Америка-1949», календарь, изданный конкурсным комитетом и продававшийся на протяжении той недели в Атлантик-Сити: портреты девушек-участниц — по четыре на странице, — и под каждой фотографией несколько строк: описание штата и краткая биография претендентки. Портрет «Мисс Нью-Джерси» являл мечтательно улыбающуюся Доун в вечернем платье и длинных (на шестнадцати пуговицах) перчатках из той же материи. На аккуратно загнутом уголке страницы значилось: «Мэри Доун Дуайр, 22 года, г. Элизабет, Н.-Дж., брюнетка, надежда Нью-Джерси в нынешнем конкурсе. Выпускница музыкального факультета Упсальского колледжа города Ист-Орандж, Н.-Дж., Мэри Доун надеется стать музыкальным педагогом средней школы. Ее рост 5 футов 2,5 дюйма, глаза голубые, увлечения — плавание, народные танцы, кулинария. (Фото левое верхнее.)» В попытках освободиться от прежде неведомого возбуждения она бесконечно рассказывала о волшебстве, приключившемся с девочкой с Хилсайд-роуд, дочкой сантехника с Хилсайд-роуд, выступавшей перед всеми этими толпами, борющейся за звание «Мисс Америка». Она едва верила своей храбрости. «Ох, Сеймур, как вспомню о подиуме! Это длиннющий подиум, длиннющая дорога, такая длинная, даже когда ты просто улыбаешься…» В 1969 году, когда в Олд-Римрок пришло приглашение на двадцатилетие конкурса «Мисс Америка», Доун вторично после исчезновения Мерри лежала в больнице. Психиатры были так же внимательны, как и в прошлый раз, комната была такой же приятной и окружающий ландшафт таким же живописным, а гулять было даже приятнее — вокруг домиков пациентов посадили тюльпаны, широкие лужайки были зелеными, виды — один прекраснее другого, но поскольку все это происходило вторично за два года, а вокруг была красота и, когда он приехал к ней ранним вечером прямиком из Ньюарка, свежеподстриженные газоны издавали сладкий и острый, почти чесночный запах, все было в тысячу раз тяжелее. И он утаил от Доун приглашение на встречу с конкурсантками 1949 года. Все было достаточно скверно: лихорадочность ее обвинений, беспричинные выкрики о стыде, обиде, пропащей жизни — все это было и так слишком грустно, и незачем было ворошить все эти воспоминания о «Мисс Нью-Джерси».
А потом все изменилось. Что-то вызвало в ней желание освободиться от всего неожиданного и неправдоподобного. Она приняла решение не отгораживаться от жизни. Геройское обновление началось с подтяжки лица в женевской клинике, о которой она прочитала в журнале «Бог». Собираясь ложиться спать, он не раз видел, как она стоит в ванной перед зеркалом и, подтягивая указательными пальцами кожу на скулах, убирает одновременно большими пальцами то, что висит вокруг подбородка, так что уходят и все естественные складки и лицо начинает казаться выточенным из полированного дерева. И хотя мужу было понятно, что в свои сорок пять она уже выглядела как женщина пятидесяти пяти лет, лекарство, предложенное журналом «Вог», казалось ему, не имеет к ним никакого отношения. Оно было так далеко от обрушившегося на них несчастья, что обсуждать это с ней он не видел смысла, считая, что правда известна ей лучше, чем кому-либо, хотя она и предпочитает сейчас видеть в себе просто еще одну преждевременно постаревшую читательницу журнала «Вог», а не мать римрокской террористки. Однако поскольку и психиатры, и лекарства истощили свои возможности, а она жутко боялась шоковой электротерапии, к которой врачи прибегнут, если она окажется у них в клинике в третий раз, то пришел день, когда он отправился с ней в Женеву. Лимузин с ливрейным шофером встретил их в аэропорту, и она поступила в клинику доктора Ла Планта. В отведенных апартаментах из нескольких комнат он спал на соседней кровати. В ночь после операции ее непрерывно рвало, и он сам приводил все в порядок и утешал ее. В течение нескольких следующих дней, когда она просто выла от боли, он сидел на краю кровати и, как когда-то в психиатрической клинике, вечер за вечером держал ее руку в своей, точно зная, что эта нелепая операция, это бессмысленное, ненужное испытание ведет к последней стадии ее человеческого падения. Далекий от мысли, что способствует выздоровлению жены, он чувствовал себя невольным сообщником тех, кто ее увечит. Глядя на ее обмотанную повязками голову, он, казалось, присутствовал при подготовке к погребению.
Дата добавления: 2015-06-27; Просмотров: 321; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы! Нам важно ваше мнение! Был ли полезен опубликованный материал? Да | Нет |